Кто в наказанье, кто в награду

Кто в наказанье, кто в награду
Изъяны душ лечить пришли,
Взять верх над плотью элементов
Их праха матушки земли.

Из грязи родом эти деньги,
Все появилось из земли.
Металлы редкие и камни
Нас с потрохами загребли.

Те, кто во власти этих денег,
Власть над людьми приобрели.
И стали средствами наживы
Все блага общие земли.

Не люди – денежные монстры
В пороках дьявольских живут,
Ватага грязных олигархов
Нас всех к погибели ведут.

Быть может, стих мой не весёлый
К тебе однажды попадет.
Прими поклон за весь невинный
И обездоленный народ.

За чей же счет ты так жируешь,
Проклятый враг планеты всей,
Кусочек жалкий вырываешь
Из ручек маленьких детей.

Неутомимый собиратель,
Металл с бумагою милей.
В сундук для денег превратился,
Их ценишь выше, чем людей.

Да и сундук-то неудачный,
Не наполняешься, без дна.
Но под Луной ни что не вечно,
А значит, крышка быть должна.

Твое уже распределяют,
Звериный близится делёж.
А ты костюм с разрезом сзади
В могилу гнить с собой возьмёшь.

Потомки яблоки от яблонь
За три версты не упадут.
К богатству лишнюю преграду
без сожалений отнесут.

Неровный стук по крышке гроба
Услышишь, лежа изнутри,
Последний раз тебя осыпят
Не златом – комьями земли.

Передерутся за наследство,
Швыряешь им раздора кость.
Поссорить напоследок средство –
Не память добрая, а злость.

Тогда не будут эти деньги
Одной из дьявольских затей,
Когда держаться перестанут
Они в руках его людей.

И если здраво относиться –
Не принесут ненужных бед.
Разумно можно распорядиться
для всех оставив чистый след.

Автор Вячеслав Яшков

Стихи как стихи (часть 6, А вот коротенькая юмореска Константина Аксакова «Ерш»)

А вот коротенькая юмореска Константина Аксакова «Ерш», написанная, видимо, в конце жизни (опубликована в 1926 году). Тут и намека нет на «смирение» русского народа, наоборот, говорится о его «ершистости» в духе старинного сказания «О Ерше Ершовиче, сыне Щетинпикове», обманывающего судей.

Телом мал, велик он духом и точь-а-точь - Наполеон, Даже, если верить слухам, Не боится щуки он. Серый, пестрый он собою, Чешуя его проста, Весь вооружен он к бою Ото рта и до хвоста.

Он пылает бранным жаром, Хоть живет в прохладе вод, И за то ерша недаром Русский полюбил народ.
Константин Аксаков умело пародирует трескучих романтиков, в частности В. Бенедиктова. Он опубликовал несколько таких пародий в «Телескопе» в 1835 году под псевдонимом К. Еврипидина: «Орел и поэт», «Гроза», «Степь».

В стихотворении «Русская легенда» Константин Аксаков пародировал балладный штамп Бенедиктова, под-сказанный некогда Бюргеровой «Ленорой», Поэтому Аксаков к своему псевдониму Еврипидин добавил еще один —Бюргеров. Он в стихотворных размерах «Леноры» удачно высмеял ложную многозначительность «бенедиктовщины», ее сумбурность и изжившую себя кладбищенскую романтику.

Стихи как стихи (часть 4, Стихи других поэтов-славянофилов не так математически строго построены, как у Хомякова)

Стихи других поэтов-славянофилов не так математически строго построены, как у Хомякова. Но каноны противопоставлений с «не» и с «за» есть и у них. Логи-ка мышления та же, но облечена в разные формы: у «неистового» Константина Аксакова сильнее, у Ивана Аксакова слабее.
Не в блеске пышного мечтанья, Не в ложном сладком полусне, Не с красотой очарованья, Бывало, жизнь являлась мне.
(1845)
По законам риторических кадансов, как тезисы пламенной речи, строит Константин Аксаков свои стихи о «Свободном слове»:

Ты — чудо из божьих чудес, Ты — мысли светильник к пламя, Ты —луч нам на землю с небес, Ты нам человечества знамя!
Но конец этого стихотворения, к сожалению, тонет в волнах риторики. «Свободное слово», которого должны все бояться, нечто отвлеченное, никак не связано с гражданским мужеством. Это «свободное слово» призвано даже предотвратить «бунт», оно «защита» от мятежа, своего рода вовремя открываемый клапан. Так дискредитируется само понятие «свободное слово», прочно сложившееся в русской революционной и демократической печати как свободное от цензуры, от лжи и подкупа.

Стихи как стихи (часть 3, Хомяков, как и все славянофилы, был по преимуществу лириком)

Хомяков, как и все славянофилы, был по преимуществу лириком. Для жанров драмы и прозы нужна большая обращенность к объекту, к реальной действительности и заинтересованность в бесстрашном аналитическом ее раскрытии.
Подобно Дон-Кихоту, славянофилы-поэты испытывали «удары» судьбы, жаловались на нее, как поэты-романтики.
Пусть гибнет все, к чему сурово Так долго дух готовлен был: Трудилась мысль, дерзало слово, В запасе много было сил… Слабейте, силы! вы не нужны! Засни ты, дух! давно пора! Рассейтесь все, кто были дружны Во имя правды и добра!
(Иван Аксаков. 1849)

Мы уже знаем, как клеймил неверных «союзников» Константин Аксаков. Его брат Иван доискивался до причин безволия и сибаритства в стане верных сподвиж-ников. Что могли московские славянофилы противопоставить деятельной петербургской литературе: ведь альмаках за альманахбм выпускала «натуральная Школа»? Почему такой успех у Некрасова, Белинского? Славянофилы же все выжидали, предавались маниловским праздным мечтам:
Мы все страдаем и тоскуем, С утра до вечера толкуем И ждем счастливейшей поры. Мы негодуем, мы пророчим, Мы суетимся, мы хлопочем… Куда яи взглянешь —все добры! Обман и ложь1 Работы черной Нам ненавистен труд упорный; Умом ослаблены мечтанья, Мечтаньем обессилен ум!

Стихи как стихи (часть 2, Для Хомякова, особенно его ранних стихотворений, характерен лиризм и активное желание откликнуться на окружающую жизнь)

Для Хомякова, особенно его ранних стихотворений, характерен лиризм и активное желание откликнуться на окружающую жизнь. Но затем диапазон его лирики заметно сузился. В раннем творчестве Хомякова много шаблонов: «ночи», «очи», «прежде», «надежде». Он обошел одно из величайших «обольщений» современной ему поэзии и никогда не был «байронистом». Его всегда влекла к себе поэзия, близкая ему но духу.

В. 3. Завитневич, которого нельзя заподозрить в необрожелательстве по отношению к Хомякову, добросовестно перечислил «общие места его зрелой поэзии. перепевы публицистических тезисов: утрата веры в будущее Запада, соединенное с отдаванием должной дани его великому прошлому, вера в будущее Востока, долженствующего вступить на смену Западу, центральное значение на Востоке русского народа, в глубине духа которого хранятся новые начала жизни…». И дальше: «То, что раньше выступало в его сознании как мечта, как полет фантазии, ищущей для своего проявления лишь поэтические образы, то позднее приняло характер серьезной мысли, требующей научного, строго логического обоснования; а вместе с тем поэт-художник уступил место ученому-публицисту, стихотворец — прозатору (прозаику.— В. К-), хотя истинно поэтический талант Хомякова не смог совершенно заглохнуть…».

Стихи как стихи

Поэтика славянофилов до сих пор еще не исследована обстоятельно. Иван Аксаков смело экспериментировал в области трехсложных размеров, порою даже упреждая некрасовскую поэзию. Есть и излишняя печать архаики допушкинского периода, особенно у Хомякова. Жанры все размыты, любовно-эротической темы нет.

В целом поэзия славянофилов продолжала традиции романтической гражданской поэзии. Но, по сравнению с декабристами, у них своя, консервативная программа утопической патриархальности.

Исследователь В. 3. Завитневич справедливо говорил о поэзии Хомякова: «У него все нравственно, духовно, возвышенно».
По наблюдениям Л. Гинзбург: «…у Хомякова — архаизмы, ораторская интонация, обилие метафор, облекающих отвлеченную мысль; все это признаки того умеренно одического стиля, к которому обращались поэты 1800—1810 годов, берясь за высокую гражданскую или философскую тему»2. Это поэзия окостеневающих формул.

Роль Радищева в формировании публицистического языка (часть вторая)

Слог «Путешествия из Петербурга в Москву» представлял для своего времени очень много новаторского: старые речевые средства как бы приспосабливались к новым задачам и получали новые функции.

Широкое привлечение Радищевым архаической стихии не создает, однако, несоответствия между его содержанием и формой. «Церковнославянский язык в частях «Путешествия», насыщенных гражданским пафосом, был для Радищева тем испытанием, отложившимся средством отборочного слога, слога высокого, которым еще не располагал русский язык как таковой. Радищев как человек XVIII века и как трибун ощущал бы снижение глубины и важности
развиваемых им идей, если бы они облеклись в формы повседневной или близкой к повседневности речи, речи, которою он очень хорошо владеет, когда изображает бытовое, не возбуждающее ни пафоса, ни негодования».

Радищев одним из первых показал, что архаический фонд речевых средств церковно-книжного происхождения может быть умело использован для выражения революционной патетики, а также в целях обличительно-сатирических. Освобожденные от религиозной мистики, заряженные новым идейным содержанием, церковнославянизмы выступали у Радищева как стилистически и идеологически мотивированные и оправданные речевые средства. В тех случаях, когда Радищев нуждался в резких и выразительных средствах обличения, он прибегал к архаике. Например, по адресу помещиков он гневно восклицает: «Страшись, помещик жестокосердый, на челе каждого из твоих крестьян вижу твое осуждение!»

Культурно-историческая роль церковнославянизмов в оценке Ломоносова (часть вторая)

Отдавая дань восхищения и уважения «природному российскому языку», Ломоносов весьма трезво и с учетом сложного исторического пути его развития определял те факторы, которые способствовали развитию и обогащению русского литературного языка. В этом отношении весьма показательно его решительное и научно аргументированное выступление в защиту церковнославянизмов, вошедших в русскую речевую культуру. Намечавшаяся в Петровскую эпоху тенденция — исключать из средств литературного выражения многие церковнославянизмы — встретила у Ломоносова решительное возражение.

Со всей настойчивостью он развивает мысль о необходимости сохранить в литературном языке веками созданные в нем ценности. Полемизируя с противниками церковнославянизмов, отрицавшими их пользу и целесообразность употребления, он пишет свое рассуждение «О пользе книг церковных в российском языке», в котором утверждает, что польза их велика и не подлежит никакому сомнению.

Обогащение словарного состава языка и роль заимствований (часть седьмая)

В Петровскую эпоху слова заимствовались главным образом из западноевропейских языков: немецкого, французского, голландского, итальянского, английского и др. Причем характерной чертой заимствований этого времени является отсутствие польского посредничества, так характерного для XVI и XVII веков. Подобно тому как одежда солдата петровских времен не являлась копией формы, принятой в армии какой-нибудь одной страны, а имела характер общеевропейской, заимствования слов в это время тоже отличались общеевропейским характером.

Например, по военному и морскому делу термины брались из ряда языков:
а) из французского: абордаж, брешь, батальон, бастион, гарнизон, пароль, редут, манеж, марш, лафет, десант и др.;
б) из немецкого: ефрейтор, цейхгауз, гауптвахта, лагерь, штурм,
в) из голландского: гавань, рейд, фарватер, киль, шкипер, руль, рея, шлюпка, док, каюта;
г) из английского: бот, шхуна, фут, бриг, мичман и т. п.

Спаси вас бог

Автор Овчинникова Вера

Спаси Вас Бог за то, что Вы зажгли
Огонь в потухшем было взгляде,
За то, что в меркантильный век
Живете не корысти ради.

За то, что просто, без затей,
Подобно мощному магниту,
Притягиваете Вы людей,
А не плебеев и элиту.

За то, что каждый может здесь
Впитать вибрации покоя,
За то, что радостная весть
Из Ваших уст течет рекою.