Чаяния русской художественной школы (часть 15, Сыновья относились к Тургеневу более сдержанно, чем отец)

Сыновья относились к Тургеневу более сдержанно, чем отец. Правда, Константин и Иван похвалили идеализацию кротости в образе Акима в рассказе «Постоялый двор»: тут есть все, что возвышает русского человека над европейцем. Рассказ «Муму» порадовал славянофилов тем, что тут выведен образ смиренного мученика Герасима.

Константин Аксаков придавал этому образу некоторую «многозначительность». Но Константин Аксаков критиковал поэму «Помещик», удостоившуюся похвал Белинского как «физиологический очерк» помещичьего быта. Даже «Записки охотника» первоначально не сблизили Константина Аксакова с автором: ему не нравился критический пафос этих очерков. Тем не менее, не покладая рук славянофилы хотели сделать Тургенева сотрудником своих изданий. 24 апреля/6 мая 1857 года Иван Аксаков писал родным из Парижа: «Тургенев едет на днях в Англию и начинает чувствовать симпатии к англичанам: это шаг вперед в его развитии. Как ему достается от приятелей за все его последние сочинения, начиная с «Рудина». Он якобы изменяет прежним мнениям, взглядам и принципам.

Чаяния русской художественной школы (часть 14, Но особенно много внимания славянофилы уделяли Тургеневу)

Но особенно много внимания славянофилы уделяли Тургеневу. В «Записках охотника» рассказы «многие истинно прекрасны»,— писал К- Аксаков,—в них «живая струя России, струя народная». Писатель приблизился к той «великой тайне жизни, которая лежит в русском народе». «Яков Пасынков», «Муму», «Постоялый двор» — решительный шаг вперед. Дай бог г. Тургеневу продолжать по этому пути». Это писатель, «не каменеющий в ошибочно избранной форме, но имеющий силы отделаться от ложного определения» г. Слова о «тайне» русского народа, об умении Тургенева «отделаться» от ложного направления имели прямую цель увести писателя в свое лоно.

Семья Аксаковых познакомилась с Тургеневым в 1849 году. Встречались в Москве, в Абрамцеве. С. Т. Аксаков посылал ему на предварительный отзыв рукопись своих «Записок ружейного охотника». Они вызвали одобрение Тургенева. И наоборот, Аксаков высказывал свои критические суждения о «Родине» и других произведениях писателя. Послал Тургенев С. Т. Аксакову и по1 весть «Постоялый двор». С. Т. Аксаков отметил правдивость повести: в ней изображена русская драма, потрясающая душу.

Чаяния русской художественной школы (часть 13, Из приводимого ниже в примечаниях текста «Шар-манки»)

Из приводимого ниже в примечаниях текста «Шар-манки» видно, как она искусно подлажена под стиль Некрасова с выпадами против уваровской триединой формулы. И в то же время по содержанию «Шарманка» — стихотворение славянофильское, оно направлено против петровских реформ. Это, конечно, не Некрасов. Автор взял в качестве героя как бы одного из «петербургских шарманщиков», описанных в известном очерке Д. В. Григоровича, и наделил его славянофильскими настроениями. Отчасти эта вещь упреждает пародийную «Русскую историю от Гостомысла до Тимашева»

А. К. Толстого. Тут речь и о варягах, и о татарах, и польских интервентах, и о Петре I, и Николае I, и Александре II.
Привлекали внимание славянофилов крестьянские темы в творчестве двух других активных участников «натуральной школы» — Д. В. Григоровича и И. С. Тургенева, благословленных самим Белинским. В 1849 году Иван Аксаков делился с родными своими впечатлениями от таланта Григоровича, по-своему толкуя его своеобразие как бы вне «натуральной школы». «Встретил я на днях Григоровича, которого не узнал сначала, но который меня узнал и искренно обрадовался. Мне самому весело было па него смотреть. У него есть положительный талант и талант, чисто свалившийся с неба, не подготовленный ни умом, ни образованием, ни направлением, как это теперь часто бывает, так что не различишь, что талант, что ум… И потому-то и весело мне бывает слышать в ком-либо присутствие такого таланта, этого гостя независимого, бог знает откуда пришедшего… Он записал мой адрес и хотел у меня быть…»’ Но отношения с Григоровичем не наладились: видимо, прежние отзывы о Григоровиче были слишком прохладными и в «Московских сборниках» и в «Москвитянине».

Чаяния русской художественной школы (часть 11, Предстал он и как человек, отрицающий Запад

Предстал он и как человек, отрицающий Запад. Туг налицо любимая тема славянофилов. Начались попытки привлечь Толстого на свою сторону. Иван Аксаков писал родным из Парижа в 1857 году 19 апреля/1 мая: «Толстой в Женеве. То, что мне рассказали про него,— очень характеризует его и с хорошей стороны. Можно ли было себе вообразить, что Париж его возмутил и оскорбил до глубины души; он не мог в нем оставаться. Кто-то посоветовал ему посмотреть казнь; а на него вид, как публично зарезывают человека, произвел такое впечатление, что гильотина снилась ему во сне». После этого Л. Толстой собрался из Парижа ехать не-медленно.
Попытку привлечь Толстого предпринял и Хомяков. В 1859 году во время принятия Толстого в члены Общества любителей словесности, председателем которого пыл Хомяков, он выступил с речью. Он как бы оспаривал защищавшееся Толстым во вступительной речи «чисто художественное направление». Он знал, что Толстой враждует по этому вопросу с «Современником». Но он по-своему «подправлял» сложного, противоречивого писателя: доказывал, что граф сам не вполне чужд тому направлению, которое называли «обличительным». В «Трех смертях» он сам развивал это направление, обличая черствость господ и проповедуя праведную смиренность народа, чахоточного мужика, в боге приемлющего смерть. Влекла же славянофилов к Толстому проповедь «непротивления», преклонение перед патриархальностью. Но как ни мерещился Толстой славянофилам «своим», как ни «подправляли» они его, он никогда не был «их».

Чаяния русской художественной школы (часть 9, Братья Аксаковы откликнулись на смерть Гоголя прочувствованными статьями)

Братья Аксаковы откликнулись на смерть Гоголя прочувствованными статьями. Одну мы уже упоминали: «Несколько слов о Гоголе» Ивана Аксакова в «Московском сборнике» за 1852 год. Другая — Константина Аксакова— без названия, но условно ее можно озаглавить «Некролог о Гоголе». Она не была опубликована, видимо, из-за цензуры, и ее основные мысли были повторены в указанной статье Ивана Аксакова. Но и статья

Ивана Аксакова тотчас привлекла внимание бдительного начальства. В статье говорилось о Гоголе — «художнике-монахе», подвижнике, который много тайн унес с собой. Если он и был сатириком, то сатириком-христианином. Он отыскивал светлые стороны действительности и в этой мучительной работе сгорел и сжег свой труд перед смертью, внутренне неудовлетворенный результатами поисков идеала. Но славянофилы говорили, что идеал таким образом и нельзя было найти. Авторы обеих статей настаивали на другом: спасительные религиозные искания Гоголя не завершились.

Чаяния русской художественной школы (часть 8, Славянофилы хотели целиком представлять интересы Гоголя)

Славянофилы хотели целиком представлять интересы Гоголя на общественной арене, выдавали себя за людей, посвященных во все тайны его духа. И когда Гоголь скончался, славянофилы хотели превратить похороны его в своего рода групповую манифестацию. Интересно в этой связи неопубликованное письмо графини Салиас де Турнемир (Евг, Тур), адресованное А. А. Краевскому, видимо, из Москвы в Петербург и датируемое весной 1852 года: «У нас едва успокоились,—смерть Гоголя поразила всех и еще более сожжение 2-й части «Мертвых душ». До сих пор все любящие русскую литературу и славу ее не могут ни образумиться, ни утешиться. Потеря невозвратимая, и у нас на Руси остались только таланты весьма второстепенные и нет ни одного великого писателя. Бедность страшная.

Чаяния русской художественной школы (часть 7, В одной из своих речей в Обществе любителей российской словесности )

В одной из своих речей в Обществе любителей российской словесности в 1859 году Хомяков следующим образом определял место Гоголя в общей концепции истории русской литературы. Ометив «мучительную жизнь» гениев русской литературы Пушкина, Баратынского и других,— Хомяков объяснял эти мучения все тети же лпресловутым разрывом между просвещенным обществом и «землею», то есть народом. Что касается Гоголя, то и он страдал этим же недугом, но в ранних произведениях меньше, чем в поздних. Дело в том, как уверяет Хомяков, что в Малороссии не было разрыва между обществом и народом. Поэтому в «Вечерах на хуторе» все дышит у Гоголя простодушием и любовью. «В иных отношениях был Гоголь к нам, великоруссам, тут его любовь была уже отвлеченнее, она была более требовательна, но менее ясновидяща. Она выразилась характером отрицания комизма, и, когда неудовлетворенный художник стал искать почвы положительной, уходящей от его приисков, томительная борьба с самим собою, с чувством какой-то неправды, которой он победить не мог, остановила его шаги и, может быть, истощила его жизненные силы».

Чаяния русской художественной школы (часть 6, Хомяков, в свою очередь, огрубляет мысль Белинского о связи Гоголя с мировой традицией)

Хомяков, в свою очередь, огрубляет мысль Белинского о связи Гоголя с мировой традицией. Но то, что он солидарен с Аксаковым, это ясно, и солидарен именно в главном.

Взаимоотношения между славянофилами и Гоголем не были идиллическими, Гоголь иногда резко отзывался о всех славянофилах и даже -о С. Т. Аксакове. Славянофилам нравился афоризм Гоголя в статье «Петербургские записки», опубликованной в пушкинском «Современнике» за 1836 год: «Москва нужна для России, для Петербурга нужна Рос¬сия», Петербург — эксплуататор России — излюбленная тема стихов Константина Аксакова и многих деклараций славянофилов. Россия могла бы обойтись без Петербурга, а наоборот — мет.

Их подкупала «народность» «Вечеров на хуторе близ Дикэньки». Отзывы Гоголя о картине Иванова были в значительной мере в духе Хомякова. Точно так же была близка славянофилам его неприязнь к городу вообще и, в частности, к Западу («Рим»), Дружба с Жуковским, похвалы переводу «Одиссеи» как нравственному противовесу современной литературе (тут сам Гоголь сближался с К. Аксаковым), сдержанные отношения с лагерем Белипгского — все это делало для них Гоголя «своим».

Чаяния русской художественной школы (часть 5, В 1842 году Константин Аксаков выдержал жаркую полемику с Белинским)

В 1842 году Константин Аксаков выдержал жаркую полемику с Белинским по поводу первого тома «Мертвых душ» Гоголя. Аксаков откликнулся быстро на выход этого произведения, написал брошюру «Несколько слов о поэме Гоголя «Похождения Чичикова, или Мертвые души».
В неопубликованном письме к тарофестру Московского университета, историку, близкому славянофильским кругам, А. Н. Попову, который был в это время в Берлине (письмо без даты, но явно относится к сентябрю— октябрю 1842 года), Аксаков, среди других сообщений о нынешнем расцвете русской литературы, говорил о выходе первого тома «Мертвых душ»: «Сильнейшим подтверждением этого убеждения была поэма Гоголя «Мертвые души», в которых явилось такое чудо создания, такая великая, древняя классическая простота, которая помогла явиться разве только в России, у народа цельного… (точки в оригинале.— В. К..), назначенного к великим подвигам. Я написал брошюрку о «Мертвых душах» наскоро для журнала, и она не попала в журнал (Шевырев не захотел), и я напечатал отдельно. На меня все напали, за исключением Самарина и Хомякова, со мною согласных… Хотелось бы мне послать вам ответ мой на подлое ругательство Белинского, написанное им на мою брошюрку в «Отечественных записках», но не знаю, удастся ли. Он помещен в «Москвитянине», а переписывать не стоит…»

Чаяния русской художественной школы (часть 3, Константин Аксаков также заявлял, что наш самобытный общечеловеческий подвиг)

Константин Аксаков также заявлял, что наш самобытный общечеловеческий подвиг начнется только тогда, когда «воздвигнется наше русское воззрение». Он и в стихах клеймил «натуралистов», которые, не зная народной жизни, пытаются внешне ее копировать.
В народе он подслушал тоисъ,
А этот вето притащил,
А тот болезная услышал,
и тот присловий накопил
И с ними и свет надменно вышел.

Константин Аксаков в статье «Обозрение современной литературы» в 1857 году полемизировал с «Очерками”гоголевского периода русской литературы» Чернышевского и утверждал как совершившийся факт: «В течение 10—12 последних лет она (русская литера-тура.— В. К) перепробовала несколько направлений. Невольно с улыбкою смотришь на все эти кратковременные восторги. Давно ли гордо возвышалась «нагуральной школа»? Но скоро она затихла и присмирела, как будто ей стало совестно, и всем стало ясно, что она призрак». Самарин пророчил в 1847 году ей гибель, а Константин Аксаков в 1857 году пел ей отходную. Но гибель школы была только в воображении славянофилов.